О нем самом говорилось и раньше. Иоанн пишет:

«За шесть дней до Пасхи пришел Иисус в Вифанию, где был Лазарь, которого Он воскресил из мертвых. Там приготовили Ему вечерю, и Марфа служила, а Лазарь был одним из возлежавших с Ним. Мария же, взяв фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса, и отерла волосами своими ноги Его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: «для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать (деньги) нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин 12.1-6).

В повествовании о Тайной Вечере говорится далее: «Сказав это, Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит. Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса. Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это? Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту. И после сего куска вошел в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее. Но никто из возлежавших не понял, к чему Он это ему сказал. А как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: «купи, что нам нужно к празднику», или чтобы дал что-нибудь нищим. Он, приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь» (Ин 13.21-30).

Далее рассказывается, как Иуда выполняет свое намерение: «Сказав сие, Иисус вышел с учениками Своими за поток Кедрон, где был сад, в который вошел Сам и ученики Его. Знал же это место и Иуда, предатель Его; потому что Иисус часто собирался там с учениками Своими. Итак Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием» (Ин 18. 1-3). У Матфея добавлено: «Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Рав-ви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг! для чего ты пришел?» (Мф 26.48-50). Лука добавляет еще:

«Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?» (22.48). Матфей: «Тогда подошли, и возложили руки на Иисуса, и взяли Его» (26.50).

А затем конец: «Когда же настало утро, все первосвященники и старейшины народа имели совещание об Иисусе, чтобы предать Его смерти. И, связав Его, отвели, и предали Его Понтию Пилату, правителю. Тогда Иуда, предавший его, увидел, что Он осужден, и, раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам. И, бросив сребреники в храме, он вышел; пошел и удавился. Первосвященники, взяв сребреники, сказали: непозволительно положить их в сокровищницу церковную; потому что это цена крови. Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников. Посему и называется земля та «землею крови до сего дня» (Мф 27. 1-8).

Иуда родом из Кариота - тот человек, который в христианском сознании стал символом самого ужасного предательства и всякого предательства вообще, - принадлежит к ближайшему окружению Иисуса. Мы привыкли и к тому, что рядом с Иисусом находится предающий Его. Может быть, мы к этому пристроили даже теорию: что рядом со светлым героем должно всплывать нечто темное, рядом со святым - зло и т.п. Если мы так думали, то думали неразумно, так как нет вовсе никакой необходимости предательства «Святого Божия» (Лк 4.34). Никогда и ни в коем случае Господь не должен был бы быть предан одним из тех, кого Он называл Своими друзьями. Но как же могло до этого дойти? Как мог человек, которого Господь принял в число Своих, так думать и так посту-пать? Этим вопросом люди занимались много, и два-ответа в особенности выделяются силой производимого ими впечатления.

Первый из них - народный. Он гласит: Иуда был призван, он признал в Иисусе Мессию, может быть, даже Сына Божия, но его сердце приросло ко злу, он остался корыстолюбивым и из жадности к деньгам предал своего Учителя. Так возник образ архипредателя, мифически однозначный во зле. Возможно, что в этом сказалось и желание найти виновного в мучительной гибели Иисуса и, осуждая его, избавиться от упрека, который мы ощущаем в самой глубине своего существа.

Наряду с этим простым - слишком простым - ответом существует другой, очень сложный. Согласно ему, Иуда был человеком высокого образа мыслей, осведомленным о темных глубинах существования. Он верил в Мессию и был убежден, что этот Мессия установит царство Израильское. Но ему казалось, что Иисус колеблется, поэтому Иуда принял решение подвергнуть Его смертельной опасности: тогда Он будет вынужден действовать, воспользуется Своей неземной силой и установит вожделенное Царство...

Или еще на одну ступень глубже в темноту: Иуда знал, что искупление должно совершиться смертью Святейшего. Для спасения своих братьев он и взял на себя роль необходимого предателя. Ради спасения других он избрал для себя самого заклейменность и отверженность. Это сложный ход мыслей, который в Священном Писании ничем не подтверждается. Он исходит из романтической философии зла и противоречит духу Откровения. Но и первый приведенный нами ответ едва ли верен, хотя он как будто и может опереться на замечание апостола Иоанна. Он слишком прост. В жизни так не бывает. Постараемся точно придерживаться текстов и вкладывать в них не больше того, что нужно для установления между ними внутренней связи.

Иуда, несомненно, пришел с действительной готовностью верить и следовать за Христом, иначе Иисус его бы не принял. Во всяком случае, мы ничего не слышим о каком-либо сопротивлении или недоверии со стороны Господа, тем более о таких странных мыслях, как намерение ввести предателя в число самых к Нему близких. Нам остается только допустить, что готовность Иуды была подлинной.

Он сохранил при этом свои недостатки, как и каждый из апостолов... Они были, например, и у Петра. Он был слишком тороплив, несдержан в сердце и слове, поспешен как на добро, так и на зло. Он легко поддавался влияниям; может быть, мы должны сказать, что ему недоставало твердости характера.

Во-первых, это те, кто именует себя «чистыми», -фарисеи. По своему характеру и влиянию это наиболее действенная и сильная группа, в подлинном смысле слова носительница исторического сознания еврейского народа. Фарисеи все еще находятся под влиянием воинствующей этики эпохи Маккавеев и уверены в том, что царство Израильское скоро придет и, распространяясь от Иерусалима, охватит всю землю; для пришествия этого царства они готовы на все.

Когда появляется Иисус, они сразу же чувствуют, что истина, стоящая за Ним, не отвечает их чаяниям. Поэтому они видят в Нем врага, который должен быть обезврежен, и хотят добиться этого всеми средствами... Кроме них, существует группа саддукеев: ненавидимая фарисеями и, со своей стороны, презирающая их.

Это - космополиты, отказавшиеся от связи с народом и его историей, эллинисты по образованию, желающие наслаждаться жизнью, в том числе и духовной. Их политика интернациональна и направлена на достижение компромисса. По своим взглядам они рационалисты и скептики. В Иисусе они видят одного из мечтателей, каких в то время было немало. Сначала они вообще не обращают на Него внимания, и до столкновения дело доходит только под конец; вспомним вопрос о женщине, семь раз выходившей замуж (Мф 22. 24-30).

Народ чувствует в Чудотворце Мессию и требует от Него действия. Он же уклоняется, так как знает, что народное представление о Царстве Божием не отличается, в сущности, от представления фарисеев. Народ несет к Нему своих больных, рассказывает ему про свои беды, слушает, восторгается его словами, переживает потрясение от Его деяний - но не принимает окончательного решения и колеблется в зависимости от минутного настроения. Нет никого, кто помог бы ему совершить решающий шаг, поэтому он и поддается влиянию каждого демагога. Наконец, носители политической власти вообще не видят оснований прийти именно по этому поводу к какому-либо определенному мнению. Правитель родного края Иисуса, Ирод - сладострастный деспот, властвующий по своему произволу в отведенных ему ничтожных пределах. Правда, как показывает его общение с Иоанном, он проявляет интерес к религии, но интерес этот весьма поверхностен, иначе он не пожертвовал бы последним пророком ради легкомысленного обещания. Он «интересуется» также и новым проповедником Иисусом, но только глупец мог бы на него положиться. В остальном он был, видимо, ловким дипломатом, раз Сам Иисус называет его «лисой» (Лк 13. 32). Что же касается представителя настоящей власти в Палестине, императорского прокуратора, то он вообще не замечает Иисуса. Он знает, что в эту эпоху страна кишит странствующими учителями и чудотворцами, поэтому, если бы ему и довелось слышать о Господе, он просто счел бы Его одним из них.

В этот мир вступает Иисус. Он приносит Свое бла-говестие. Он творит чудеса, подсказываемые Ему людской бедой и духовными потребностями времени. Он увещает, зовет, встряхивает людей. Он хочет дать им понять, что святая истина уже стучится в дверь. Не просто изложить некое учение, внедрить некое нравственное увещание, показать спасительный путь, возвестить новое понимание святого Царства, - но довести до их сознания: час настал. Царство Божие - у дверей истории. Оно готово вступить в нее. Бог восстал. Все созрело. Обратитесь же сюда душой! Дайте простор исполнению воли Божией! Вступите в него! Идите с ним!

Все это заметно сразу. Но если приглядеться внимательнее, то в поведении Иисуса можно обнаружить и другое. Он отдает все Свои силы. Всем Своим любящим существом Он идет навстречу людям. О Себе Самом Он не думает. Он не знает ни наслаждений, ни удобств, ни страха, ни ложной почтительности. Он безусловно и полностью Вестник, Пророк - и больше, чем Пророк. Но почему-то не создается впечатления, что перед нами Человек, посвящающий весь труд, все силы достижению своей цели... Можно возразить, сказав, что то, ради чего Он живет, не вмещается в рамки подобных понятий; ради этого нельзя «трудиться», что-то приближается, раскрывается ~ Он же возвещает это и готовит почву. Несомненно, так и было с пророками. Но разве есть над Иисусом сила, влекущая Его и не дающая передышки, как это было у Илии? Разве легла на Него рука, как на Иере-мию, который, возвещая слово Господне, сам надламывается под его тяжестью? Нет. Конечно, Иисус приносит благовестие, превышающее все благовес-тия, но Он Сам с ним - одно. Оно не тяготеет над Ним, не подталкивает Его; оно то же, что Он Сам. Правда, Он испытывает нетерпение, «пока сие совершится», но это - внутреннее побуждение к свершению, а не требование извне (Лк 12.50)... Борец ли Иисус? Некоторые склонны смотреть на Него, исходя из этого великого и благородного представления. Но борется ли Он на самом деле? Мне кажется, нет. Конечно, у Иисуса есть противники, но Он вовсе не относится к ним как к настоящим противникам. Чему Он противостоит действительно, так это состоянию мира и сатане, утверждающему такое состояние вопреки Богу.

Сатана для Него не противник в собственном смысле слова. Иисус ни в какой мере не признает его равным Себе. В конечном итоге Он не борется: Его поведение слишком непринужденно для этого.

Мы лучше поймем Господа, если будем наблюдать за Его действиями и поведением из точки, лежащей за пределами этого мира. Выводя Его сущность из привычной нам человеческой духовности, мы разрушаем все.

После первого периода, когда свободно изливалась полнота Его слов и деяний, назревает, как мы видели, кризис; сначала в Иерусалиме, а затем и в Галилее происходит решительный поворот против Него. После этого - не по необходимости, не от отчаяния и вовсе не будучи потрясенным надвигающейся катастрофой - Он со спокойной решимостью направляется в Иерусалим, - как Он Сам все время повторяет, навстречу смерти (Лк 9.51).

Его вступление в город равнозначно откровению -мы об этом уже говорили. Дух пророчества нисходит на народ. Он узнает Мессию, следует за Ним, ликует. Он ждет освобождения, как оно ему рисуется в соответствии с распространенными представлениями: великие мессианские знамения будут совершены, и Царство будет воздвигнуто. Но с точки зрения истины народ именно в этом проявляет свою неустойчивость. И он отшатнется, как только увидит, что Мессия по-человечески бессилен. Фарисеи решились идти на все и только выжидают удобного момента. Они еще боятся народа, который, правда, в основном мыслит так же, как они, но чувствует в Иисусе Мессию и старается подогнать Его под свои ложные представления; фарисеи же недвусмысленно противостоят Ему.

Тот, кто сегодня говорит о христианских истинах, не может говорить так доверчиво и просто, как было принято в былые времена. Слова и мысли, нужные ему, обесценены и изменены. Христианский язык связан теперь с необходимостью оценивать все с христианской точки зрения. Мы не можем просто сказать:

Иисус учит... или: по учению Иисуса, человек находится в таком положении, но должны одновременно сознавать, что человек нашего времени невольно думает и чувствует, когда он слышит эти слова; и это относится не только «к другим», но и к нам самим. Чтобы достичь подлинного, мы должны отличать то, что Иисус имеет в виду, от того, что нам невольно приходит на ум, когда мы их слышим. То же нужно помнить, когда мы говорим о суде, который Иисус возвещает миру.

Люди всегда сознавали, что с их бытием на земле не все обстоит благополучно; более того: повсюду мы встречаем безумие, несправедливость, обман, насилие. К тому же мы всегда носили в себе живое сознание того, что однажды все должно быть исправлено и доведено до свершения. Многие ожидали от самой человеческой истории разрешения проблемы бытия на земле:

человечество собственными силами пробьется к существованию, направленному к Богу. Оставим эту надежду в покое: она слишком противоречит Откровению и христианским чувствам - и также тому, что открытый взгляд наблюдает в реальном существовании. Сохраним убеждение, что ясность может прийти только от Бога, когда-нибудь, после конца земной жизни. Как можно представить себе подобный суд?

Можно было бы сказать: повсюду в жизни видимость трудно отличить от реальности. То, как на человека смотрят другие люди, редко соответствует тому, что он есть на самом деле. Часто дельные люди - бедны, достойные - неизвестны, неблагонадежные и не приносящие никакой пользы живут в благополучии и пользуются уважением. Редко внешний образ человека открывает его подлинное лицо. Да и в самом внутреннем можно обмануться: испытующий взгляд не согласуется с подлинным положением; воля скрывает от себя самой свой действительный образ мыслей и представляет себе вещи, на самом деле не существующие. Итак, суд мог бы означать, что обман исчезнет и все явится таким, как оно есть на самом деле... Или: живая сущность человека будет соответствовать его образу мыслей. Внутренне чистый человек должен был бы также быть здоровым, добрый - красивым, великодушный - сильным и имеющим власть. На самом деле, действительность не соответствует такому прообразу. Когда встречается единство, оно кажется нам сказкой. И это положение никогда не изменится. Ни телесное усовершенствование, ни духовное углубление ничего в этом не исправят, ибо корень такого расстройства не зависит от человеческой воли. Всегда конфликты будут разделять людей, и тем глубже, чем большую силу имеет личность.

Тогда суд мог бы значить: согласование образа мыслей и сущности, когда каждый человек стал бы именно тем, кто он есть в своих помыслах. Или: многие -может быть, каждый — имеют какое-либо основание жаловаться на свою судьбу. Когда человек вступает в жизнь, ему что-то обещано; или, по крайней мере, в нем живет такое сознание. Однако это обещание никогда не будет исполнено. Даже у тех редких людей, которых называют счастливыми: у властных, здоровых, деятельных. Это случается еще реже у многих больных, чьи силы не выдерживают и которых обременяют разные трудности. Итак, суд мог бы состоять в следующем: каждый восторжествовал бы над своим противником; попранная честь была бы восстановлена; связанное было бы отпущено на волю и могло бы быть по достоинству оценено; замедлившееся в росте выросло бы и распустилось. Короче, обещания были бы действительно исполнены...

Скажем, наконец, что редко труд завершается, редко отношения между людьми достигают полноты, редко то, что образуется, развивается в меру свовд возможностей и созревает. Всегда случается, что вещи срываются слишком рано и остаются незавершенными. Человеческое существование редко получает мудрое и любящее признание, к которому оно стре-< мится. Сама любовь недостаточна и иллюзорна. В таком случае суд означал бы, что существование нашло свое завершение и каждое существо может утверж" дать: теперь все во мне было рассмотрено, все получило свой окончательный ответ.

Можно было бы размышлять так или иначе, и все эти мысли были бы правильны, в том числе и с хрис^ тианской точки зрения. Многие тексты Св. Писания, особенно Ветхозаветные, указывают на это. Однако это еще не то, что говорит Христос. Чтобы подобный суд был вынесен, достаточно было бы, чтобы все существующее «дошло до Бога». Ограничение земного существования, завесы и принуждения должны были бы исчезнуть, и все могло бы предстать в свете Божи-ем; тогда все было бы правильно расположено и исполнено. То, что Иисус сказал о суде в последние дни Своей земной жизни, означает нечто другое.

Суд совершится не так, что принуждение времени падет и все явится в Божием свете, а так, что Бог прий-дет. Суд не есть последствие вечного Божиего господства в мире, а Его вмешательство в историю. Суд - это последнее из Его дел, последнее, о котором нам сказано; затем наступает вечность.

И дальше: «Когда же увидите мерзость запустения стоящую, где не должно, - читающий да разумеет, -тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; а кто на кровле, тот не сходи в дом и не входи взять что-нибудь из дома своего; и кто на поле, не обращайся назад взять одежду свою. Горе беременным и питающим сосцами в эти дни. Молитесь, чтобы не случилось бег-ствоваше зимою (Мк 13.14-18).

И еще: «Когда же увидите Иерусалим, окруженный войсками, тогда знайте, что приблизилось запустение его. Тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; и кто в городе, выходи из него; и кто в окрестностях, не входи в него. Потому что это дни отмщения, да исполнится все написанное ... ибо великое будет бедствие на земле и гнев на народ сей. И падут от острия меча, и отведутся в плен во все народы; и Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников» (Лк 21.20-24). Этими словами Иисус пророчески возвещает гибель святого города, которая через сорок лет действительно совершилась.

То, о чем здесь сообщается, не политическая катастрофа. Конечно, и она тоже происходит, и о ней упоминается в исторических документах. Но Иисус говорит об этом событии как о наказании городу, отвергшему Мессию. В сообщении о Его последнем путешествии в Иерусалим сказано: «И когда Он приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем и сказал: о, если бы и ты, хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих, ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне, за то, что ты не узнал времени посещения твоего» (Лк 19.41-44).

Суд, наказание - как это понимать? Не есть ли история мира суд над миром?

Он таков в действительности. Всякое действие имеет свои последствия. Всякое обдуманное, взвешенное и справедливое действие помогает развитию народов и царств! Каждое глупое, бессмысленное, противоречащее реальности, несправедливое действие разрушает. Никакое стремление не остается незавершенным: все движется по своему внутреннему пути к концу. То, что случается, ведет к свершению того, что предшествовало, и подготовливает будущее. Так свершается постоянно своего рода суд. Часто, однако, он не доступен нашему сознанию и трудно понимаем из его недр, а зов Бога к народу, вмешательство Господа, вход в историю. Учреждается святой завет: сначала на обете и вере, потом на законе и послушании. Затем следует непрерывная борьба между религиозным стремлением этого народа и влиянием соседних народов, с одной стороны, правды, закона и руководства, происходящих от Бога, - с другой. Значит, иудейской религии в том смысле, как существует греческая или китайская, нет. То, что есть, это ветхозаветная вера или неверие; а это означает борьбу между Откровением от Бога и религиозной волей народа, который Его принимает или от Которого он отказывается.

Как результат этой борьбы, происходит внешняя история Израиля, в зависимости от того, послушен ли народ или противится; следует ли он замыслу Бога или черствеет и следует собственным желаниям; слышит ли он слово посланного, законодателей, судей, пророков или настаивает на своем. Когда же приходит Мессия, на Кого все предыдущее было направлено, народ не понимает последнего испытания; «не признает того, что служит ему на благо» и завершает свое неповиновение - вынесение приговора приводит народ к гибели.

Что за час! Иисус знает, что Он Мессия и приносит спасение. Знает, что только в Нем находится возможность всех исполнений, не только религиозных, но и исторических; что все обеты прошлого могут осуществиться в Нем — но народ замыкается. Иисус не хочет принуждать, не может, потому что решение спастись свершается свободно. Итак, Он должен умереть, и тогда суд свершается над народом. С тех пор начинается вторая часть истории Израиля: рассеяние и вместе с тем все роковое, что оно принесло и самому народу, и всем другим народам.

За первым возвещением, говорящим о гибели города и о политическом существовании народа, выступает второе. Это подобно тому, что случается с пророками: времена переплетаются одно с другим - так же как и места, обстоятельства и образы. За разрушением Святого города появляется образ гибели совершенно другого масштаба: конца света. Написано: «Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне и не будет. И если бы Господь не сократил тех дней, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных, которых Он избрал, сократил те дни. Тогда, если кто вам скажет: «вот здесь Христос», или: «вот, там», - не верьте. Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных. Вы же берегитесь. Вот, Я наперед сказал вам все. Но в те дни, после скорби той, солнце померкнет, и луна не даст света своего; и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою. И тогда Он пошлет Ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров, от края земли до края неба. От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето. Так, и когда вы увидите то сбывающимся, знайте, что близко, при дверях. Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет. Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут. О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец. Смотрите, бодрствуйте, молитесь; ибо не знаете, когда наступит это время: подобно тому как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому свое дело, и приказал привратникам бодрствовать. Итак, бодрствуйте; ибо не знаете, когда придет хозяин дома: вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем - бодрствуйте» (Мк 13.19-37).

Здесь опять надо сделать различие.

Вековая борьба за ценности христианской жизни постепенно стала угасать. Этот вопрос заслуживает осмысления. Многие отрицательно относятся к образу человека, созданному по образу Христа. Тем интенсивнее верующий должен осознавать, в чем заключается подлинно христианское, которому противостоит все более глубокое и сильное сопротивление. Оно возникает не только в сердце и душе «других», но и в нас самих. Главное, если мы поймем, почему оно идет так глубоко, и представим себе ясно, христиане ли мы только волей и верностью или также по убеждению и по существу.

Не так давно мудрая книга указала нам, как сильно образ человека изменился под влиянием жизни и личности Иисуса Назарянина.

Если мы хотим понять, как этот образ создавался у древних, мы должны вглядеться в их богов, в их героев, в их мифы и сказания. Там были по-своему представленные образ и судьба человека того времени.

Конечно, там находится, рядом с благородством и смелостью, также и ужасное легкомыслие, разрушение и уничтожение; однако все эти образы и описания имеют нечто общее; их мера - стремление к величию, к богатству, к власти и к славе. Все измеряется этой меркой, в том числе легкомыслие и гибель; что ему противоречит, исключается из подлинно человеческого. Это дело людей второго сорта: маленьких людей, на которых лежит бремя существования, или рабов. Они здесь, они необходимы, но к подлинно человеческому они не принадлежат.

Какая большая разница, если мы от этого наблюдения переходим к созерцанию личности Христа. Здесь понятие «величия существования» и «человеческой личности» более не применимо. Дело в другом. В этой жизни происходят явления, не принадлежащие к подобному масштабу единственно ценного. Род, из которого происходит Иисус, не сохранил своей славы, и Он не думает о том, чтобы его снова возвысить. О стремлении к славе нет и речи! Также не говорится ни о философском достоинстве, ни о славе поэта. Иисус беден. Не как Сократ, у которого бедность имеет свой философский оттенок, но — просто, реально. Опять-таки беден не как прибитый судьбой человек или как один из великих аскетов, бедность которого светится состраданием или тайным величием; Его бедность предстает скорее как непритязательность в потребностях, о которых обыкновенно заботятся.

Друзья Иисуса с точки зрения одаренности или характера незначительные люди. Они не представляют собой ничего особенного. Тот, кто апостолов или учеников назовет великими с человеческой или религиозной точки зрения, можно подозревать, еще не встречался с подлинно великим. Кроме того, он путает измерения, потому что ему нечего делать с таким «величием». Для них характерно то, что они посланы, и по-средством их Бог создает основу будущей священной Истории.

Что же касается судьбы Иисуса, - как она тревожит и ужасает! Он учит и не одерживает верх. Внимательно присмотревшись, мы не раз видим, что сторонники Его не понимают. Он борется, но на самом деле это не настоящая борьба. Силы неправильно распределены. Его деятельность и то, что ей противопоставлят ется, можно скорее назвать редким неуспехом. Он не погибает в грандиозном конфликте, но Его вызывают на суд. Его друзья ничего не делают. На нас производит удручающее впечатление поведение Петра в Гефсимании и во дворе первосвященника. Как оно должно было подействовать на всякое любящее сердце. Страдания и смерть Иисуса с исторической точки зрения мучительны и невыносимы. Можно понять и пережить потрясение, когда великий философ умирает за свои идеи, или когда герой погибает в битве, или когда Цезарь с верхней ступени власти падает под ударами заговорщиков. Но как мы должны быть возмущены, когда вестник Божественной мудрости подвергается надругательствам; солдаты разыгрывают недостойную игру; над Ним нависла смерть, которая не только Его физически сбивает с пути, но должна также обесчестить и погубить Его дело. Для чего «завет в Его крови»? (Мф 26.28). Тайна, возвещенная Им в Капернауме, с болью воспринимается слушателями, а затем неслыханное событие Воскресения, сообщение, производящее на науку нашего времени впечатление фантастики или больного воображения. И однако, эта смерть станет источником искупленного существования, Евхаристия станет тайной сердца христианской жизни, преображающей силы вот уже в течение двух тысячелетий.

Что это за картина? Если мы обратимся с таким вопросом к древности: что имеет значение для подлинно человеческого? в чем подлинный смысл человеческой жизни? - то она отвечает так: в великом существовании. Что отвечает христианство? Можно ли вообще дать определенный подлинно христианский ответ? По всей вероятности, нет. Все может случиться. Ничто заранее не исключено - ни самое великое, ни самое постыдное. Все признано: вся неизмеримая, неисчислимая глубина человеческого. Одновременно будет все, самое благородное и самое низменное, подведено под новое осмысление, потому что в нем открываются возможности нового, приходящего от самого начала творения.

Существование Христа изменило не только образ человека, но и образ Бога.

Кто есть Бог, верующий узнает из слова и жизни Христа. На вопрос об Отце Он отвечает: «Кто Меня видит, видит Отца» (Ин 14.9). На подобный вопрос Павел отвечает: Он Тот, кто Бог и Отец Иисуса Христа (Кор 11.31) Но каков же этот Бог? Как относится Он к высокому существованию философов? К жизненности индуизма? К мудрости происходящего, описанного таоизмом? К образам греческих богов, парящих над всем человечеством, с их неслыханной интенсивностью жизни и олимпийским величием. Правда, образ христианского Бога тоже не понятен сам по себе. С некоторого времени западное понимание тайны, существующее почти две тысячи лет, и открытия о высшем смысле бытия показали, что Бог и Отец Иисуса Христа есть само собой разумеющийся облик Божественного существа.

Каков Бог Иисуса Христа? Если Он Себя открывает в личности и судьбе Иисуса, Он должен быть того же рода. Какая божественная деятельность из этого выступает? В образе Сократа говорит величие высшей философии; в греческих мифах - божественность-светящихся вершин или глубин земли; в индийская» мире образов всеединство, сквозящее во всем. А что же в существе Иисуса?

Пожалуй, можно сказать так: Он доводит до конца то, что Ему поручено. Все время Он говорит то, что должно быть сказано. Вновь и вновь Он свидетельствует. Постоянно повторяет то, чего желает Бог. При этом у Него нет заранее установленного плана. Всякий раз Он исходит из ситуации. Он не старается ускользнуть, но и не нападает; не уходит от борьбы, но и не суетится, пытаясь одержать победу. Он завершает Свое дело и об окончательном завершении скажет перед смертью: «Совершилось!» (Ин 19.30). Отсюда насыщенность этих дней, их сила, их решающее значение, а вместе с тем и своеобразная тишина. Что-то выясняется. Что-то предельно важное проступает со всей четкостью.

В этой связи особое значение приобретают некоторые сцены, тесно связанные между собой. В ходе их ставятся четыре вопроса. Но истинный их смысл становится понятен лишь с учетом того, кто спрашивает, как спрашивает, какой получает ответ и как он воспринимается.

Вечером того дня, когда Иисус вступает в Иерусалим, Он не остается в городе, а возвращается в Вифа-нию. На следующее утро Он опять приходит в храм. Далее сказано: «И когда пришел Он в храм и учил, приступили к Нему первосвященники и старейшины народа, и сказали: какою властью Ты это делаешь? и кто Тебе дал такую власть? Иисус сказал им в ответ:

спрошу и Я вас об одном; если о том скажете Мне, то и Я вам скажу, какою властью это делаю. Крещение Иоанново откуда было: с небес, или от человеков? Они же рассуждали между собою: если скажем: «с небес», то Он скажет нам: «почему же вы не поверили ему?» А если сказать: «от человеков», - боимся народа; ибо все почитают Иоанна за пророка. И сказали в ответ Иисусу: не знаем. Сказал им и Он: и Я вам не скажу, какою властью это делаю» (Мф 21.23-27).

Вопрос сам по себе оправдан. Должностные лица, ответственные за народ и за доверенное ему Откровение, имеют право и обязаны спросить, каковы полномочия Того, Кто выступает с такими притязаниями ответ, видимо, уже готов. Как это уже было раньше Иисус мог бы указать на пророчество: «Исследуйте Писания: ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют о Мне» (Ин 5.39). Если бы они тогда спросили, как Он докажет, что в Писаниях говорится о Нем, то Он мог бы сослаться на чудеса. Но по этому поводу они уже заявили, что Он творит их противозаконно, в субботу, следовательно, не Духом Божиим (Мф 12.10), что они совершаются сомнительным образом и поэтому лишены доказательной силы, как в случае со слепым в Иерусалиме (Ин 9.16), и даже что они осуществляются сатанинской силой - а потому служат доказательством против Него (Мф 12.24). Таким образом, поставленный вопрос уже предвосхищает ответ. Каждый вопрос или поддерживает Того, Кого спрашивают, или обращается против Него - от этого зависит и характер ответа. В данном случае вопрос преследует только одну цель: доказать, что Он неправ.

Иисус видит это, поэтому Он и задает встречный вопрос: откуда было Иоанново крещение - с небес или от людей? Иоанн был последним пророком и как таковой свидетельствовал об Иисусе. Что он был чист, что его уста служили чистым выражением Духа - этого никто не может оспаривать. Чему он учил, как жил, как умер - все это всем известно. Значит, на вопрос может быть дан только один ответ, - как же отвечают они? Они размышляют, как бы ответить поумнее, и уклоняются. Они вообще не вступают на ту почву, на которой стоит Иисус, а замыкаются в своей воле, в земном, в политике. Они вообще не подпускают к себе тот уровень, то задание, ту реальность, которые имел в виду Иоанн и имеет в виду Иисус.

Столкновение кончилось - даже с чисто человеческой точки зрения - поражением фарисеев. Но они снова переходят в наступление: «Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах. И посылают к Нему учеников своих с иродианами, говоря:

Учитель! мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо; ибо не смотришь ни на какое лице. Итак, скажи нам: как Тебе кажется? Позволительно ли давать подать кесарю, или нет? Иисус, видя лукавство их, сказал: Что искушаете Меня, лицемеры? Покажите Мне монету, которою платится подать. Они принесли Ему динарий. И говорит им: чье это изображение и надпись? Говорят Ему: кесаревы. Тогда говорит им:

Итак, отдавайте кесарево Кесарю, а Божие Богу. Услышав это, они удивились и, оставив его, ушли» (Мф 22.15-22).

Наступление исходит от фарисеев, но они не приходят сами, а посылают своих учеников и с ними ироди-ан - людей, принадлежащих к дворцовой партии. Сначала - льстивые слова; молодые люди вступают в разговор вежливо. Затем следует вопрос, но со скрытым намерением. Он пойдет Ему во вред, как бы Он ни ответил. Если Он скажет, надо платить подать, тогда Он на стороне врагов народа и может быть представлен народу как изменник. Если же Он скажет, что не надо, тогда пойдут к римскому властителю и представят Его как возмутителя. Римляне только несколько лет назад завладели Иудеей. Тогда Иуда Галилеянин заявил, что не следует признавать иностранного владычества и платить подать, и, таким образом, поднял восстание, которое после этого было потоплено в крови.

Следовательно, положение достаточно опасное. Иисус слышит вопрос, но избегает прямого ответа. Он просит показать Ему монету, то есть серебряный динарий. Еврейский народ имел право чеканить только медные монеты, а не серебряные или золотые. Значит, динарий - монета римская. Потом Он спрашивает, чье изображение и имя на ней начертаны... кесаревы. Тогда говорит им: итак, отдайте ему, что он требует... Этим ответом Иисус не говорит, что следует платить подать, но говорит, что, поскольку римская власть существует и установлена, делайте то, чего она от вас требует. Судите сами, как обстоит дело, и поступайте справедливо. Здесь точно такое же отно-шение, как прежде, когда пришел к Нему человек, чтобы Иисус ему помог разделить наследство: «Чело» век, кто Меня поставил как разделителя имущества между вами?» (Лк 12.14).

С этих событий начинаются последние шесть дней жизни Господа. Чтобы понять их, обратимся к знатокам ветхозаветной истории, которые говорят, что был обычай идти навстречу паломникам, в особенности тем, кто нес в храм первые плоды, и вместе с ними вступать в город радостным шествием. Таким образом, то, что люди, находящиеся в этот момент поблизости от ворот, принимают Равви с Его спутниками и провожают их к храму, вполне соответствует обычаю. Вдобавок к этому народ слышал о последнем явлении силы Иисуса - воскрешении Лазаря, ибо, как рассказывает Иоанн, многие жители Иерусалима ходили в Вифанию, чтобы увидеть возвращенного к жизни человека.

По дороге в Иерусалим Иисус проходит через местечко Виффагию, расположенное у горы Елеонской. Оттуда Он посылает вперед учеников со странным повелением: пойти на рынок, отвязать стоящих там ослицу и ее осленка и привести их к Нему. Все исполняется так, как Он сказал. Когда хозяева ослицы пытаются протестовать, посланные отвечают: «Это надобно Господу», и им разрешают сделать, что нужно.

После этого они, вместо того, чтобы оседлать ослицу, кладут ей на спину одежды. Он садится на них, вступает в город, и всеми овладевает глубокое волнение. Следует взрыв ликования. Под приветственные возгласы и хвалу «Грядущему во имя Господне», Сыну Давидову, ведущему в Царство, Царю грядущей славы, шествие направляется в город, к храму, и вливается в святилище... Здесь синоптики сообщают об очищении храма, которое, по Иоанну, произошло уже во время Его первого пребывания в Иерусалиме (Ин 2. 14 слл.), но возможно, что теперь это - второе очищение: поскольку ситуация в храме остается той же, то и это событие может повториться в любое время... Есть там несколько больных, Он их исцеляет. Ученики, народ, дети проходят по залам и дворам, не переставая восклицать: «Осанна Сыну Давидову!» Когда же к Нему приступают представители властей и спрашивают, слышит ли Он, что говорят, одобряет ли это чудовищное богохульство, согласен ли с тем, что Его называют Мессией, Он отвечает: из уст тех, кого в мире почитают ничем, из уст малых и бесправных, открывается истина. Лука же приводит слова, которыми Он отвечает на требование фарисеев запретить именовать Себя Мессией: «Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (19.40). Холодные камни ощутили бы судьбоносность этого часа и свидетельствовали бы о Нем.

Этот час полон сил Духа... Вообще создается впечатление, что в эти последние дни Иисус достигает высшего могущества и готовит Себя к последнему испытанию. Он вырвал у смерти Лазаря. Его мощь сопровождала Его учеников, так что по их слову посторонние люди предоставили им своих животных.

Теперь Он вступает в Иерусалим, и Его действия равносильны откровению: ими исполняется пророчество о грядущем Мессии. До сих пор Он возражал, когда Его именовали Мессией и провозглашали царем. Теперь Он сам объявляет об этом. Его действия красноречивы и обращены ко всем, кто способен видеть.

Небывалое возбуждение охватывает народ. Шествие неудержимо катится через город к храму, под крики толпы и возгласы детей. Покупатели и торговцы с их сделками, оскверняющими святыни, вышвырнуты из храма, больные исцеляются, и весомость Его ответа заставляет смолкнуть противников, спрашивающих по какому праву Он действует.

Это событие - пророческое... Пророчества прекратились уже давно. Столетия прошли с того времени, когда говорил Малахия. После него голос замолк, пока не пробудился еще раз в Иоанне - «в гласе вопиющего в пустыне» (Мф 3.1-3). Теперь и его нет в живых. И вот пророческий дух является в последний раз; на сей раз им охвачен весь народ. Народ «в духе» и пророчествует: смотрит, истолковывает, действует.

Пророческий опыт уничтожает рамки, в которые заключает человека историческое бытие. Живя в истории, мы находимся здесь, а не там; нам ведомо близкое, а не далекое. И хорошо, что это так, ибо благодаря этому наша деятельность имеет свое время и место; мы можем принимать решения и осуществлять их. В пророчестве Святой Дух сметает все ограничения. В духе пророк видит как далекое, так и близкое. Он стоит над пространством и видит совокупность вещей. Исторически мы живем в данный час. Мы знаем, что происходит теперь, а о будущем - только то, что можно угадать или вывести из настоящего. И это тоже к лучшему, ибо если бы мы знали о грядущем, то не могли бы действовать. Только наше незнание дает нам свободу земного делания.

У пророка эти рамки снимаются Духом. Он видит в настоящем прошедшее и грядущее. В его глазах они сдвигаются и смешиваются, ибо он стоит над временем... Живя в истории, мы находимся среди людей. Они видят нас снаружи, но наша внутренняя жизнь скрыта от них, как и их внутренний мир скрыт от нас. Внутреннее можно видеть, слышать, воспринимать только тогда, когда оно раскрывается, выражается во внешнем. Это тоже хорошо. На этом основываются стыдливость и благоговение. А кроме того - и возможность действия, риска и судьбы. Если бы внутреннее было обнажено, то история была бы невозможна. Она может разыгрываться только между скрытыми внутренними мирами.

Павел говорит о превосходящем все познании Иисуса Христа, в котором есть спасение (Флп 3.8). При этом он имеет в виду не такое познание, которое достигается историческими или психологическими исследованиями, а то, которое возникает из веры и любви: человек должен своей глубинной сущностью прикоснуться к глубинной сущности Господа и осознать, кто такой Иисус Христос. А так как Господь есть сила, то такое познание означает вступление человека в сферу преобразующего воздействия Христа... Если мы назовем эту самую глубинную сущность Господа Его настроенностью, - как же настроен Иисус Христос?

Как может человек быть настроен по отношению к другим людям? Он - начнем с худшего - может презирать их: из разочарованности, из гордости или от сердечной усталости. Он может их ненавидеть и стараться вредить им. Он может их бояться. Может пользоваться другим человеком как средством для достижения своих целей: наслаждения, выгоды, власти. Может воздействовать на других людей силами познания, оценки, действия и созидать таким образом мир культуры... Он может любить другого человека и, даруя ему себя, раскрываться во всей своей полноте. В нем может даже пробудиться творческая любовь, и тогда он рискнет, освобождаясь сам и прокладывая путь другим, отдаться людям и делу... Что обо всем этом говорит христианство? Его ответ принять не легко, а если нет веры - невозможно. Он гласит: на всех этих настроениях лежит печать мира, они во власти зла и страха, природных инстинктов, предрасположения сердца и духа, того, что на основании непосредственного ощущения называют ценным или добрым. Они могут быть хороши, даже очень хороши, очень благородны - тем не менее они связаны, несвободны. Свобода, им присущая, всегда ограничена рамками плененного мира.

Не то у Христа. Чистота Его настроенности проистекает не из нравственного сопротивления злу, не из преодоления страха, не из природной искренности влечений, не из прирожденного духовного благородства, не из творческой самоотдачи любви; то, что живет в Нем, - настроенность Сына Божия. Она вступает в мир «свыше». По отношению к миру она - чистое новое начало. В Иисусе любовь Божия вочеловечи-лась, - она переведена в подлинно человеческое бытие, движется путями человеческих мыслей, говорит языком галилеянина того времени, определяется общественными, политическими, культурными условиями той эпохи так же, как и встречами данного момента, но таким образом, что вера, если она открывает нам сердце и глаза, показывает в человеке Иисусе Сына Божия.

Есть один-единственный человек, в отношении которого не исключена мысль о возможности сравнения его с Иисусом, - Будда. В этом человеке скрыта великая тайна. Он обладает устрашающей, почти сверхчеловеческой свободой и одновременно - добротой, мощной, как стихии мира. Быть может, Будда -тот, кем в конце концов придется заняться христианству. Как оценить его с христианской точки зрения, не сказал еще никто. Возможно, что кроме предтечи из Ветхого Завета - Иоанна, последнего пророка, у Христа был и другой предтеча, пришедший из античной культуры, - Сократ и третий, последнее слово восточно-религиозного познания и преодоления - Будда. Он свободен, но его свобода - не свобода Христа. Возможно, что она - только последнее, ужасное, отчуждающее от всего осознание ничтожества падшего мира.

Свобода Христа коренится в любви Божией. Его настроенность — воля к спасению мира, опирающаяся на верность Бога.

Вокруг нас все зыбко. Как только мы перестаем удовлетворяться приблизительными ответами, мы видим вокруг одни вопросы: что такое люди, вещи, дела, открытия. Еще мы спрашиваем: существует ли та достоверность, которая, в конечном итоге, только и может нас удовлетворить, а именно - достоверность божественная, ибо по самому существу своему человек должен предъявлять притязания, вселяемые в него сферой более высокой. В конечном итоге для человека действительно только то, что божественно, - и если мы ищем такую достоверность, то найти ее можем только в одном: в настроенности Христа. Только Его любви присуща такая извечная чистота, что мы имеем право утверждать: усомниться в ней значит ей воспротивиться.

Но как действует эта настроенность Христа? Вернемся еще раз назад и снова спросим: как может человек воздействовать на другого человека? Его злая воля может разрушать. Его страх может отравлять. Его вожделение может насиловать и порабощать. Его сердце может освобождать, помогать, пробуждать жизнь. Его дух может строить, создавать общность и творить. Его высшие дарования могут созидать прекрасное, в коем отражается вечное. Все это верно, и было бы неразумно это недооценивать. Тем не менее все, чего может достигать человек, остается внутри мира. Он может развивать данные ему возможности, менять сущее, придавать ему иную форму - сути мира как целого он не затрагивает, поскольку сам находится в нем. Над бытием как таковым и его основами он не имеет никакой власти. Отражением этого служит и его положение на земле: что бы он ни совершал на ней, сама она остается ему неподвластной. Лишь один-единственный человек серьезно пытался наложить руку на само бытие - Будда. Он хотел большего, чем только стать лучше или найти покой в этом мире. Он задумал невообразимое: находясь внутри бытия, изменить самые его основы. Что он понимал под нирваной, под последним побуждением, под прекращением заблуждения и бытия, никто еще не постиг до конца, не дал его идеям христианского истолкования. Прежде чем браться за такое дело, человек должен сам стать совершенно свободным в любви Христовой, а кроме того - испытывать глубокое благоговение перед таинственной личностью того, кто жил в шестом веке до Рождества Господня. Одно несомненно: Христос подходит к миру совсем по-иному, чем Будда, Он - истинно новое начало.

Иисус не только несет с собой новое постижение мира, не только открывает пути к нравственному совершенствованию, не только учит людей лучше, чище относиться друг к другу. Тем, что Он вступает в бытие, Он не создает в старом мире нового начала. Не просто новый, неизвестный прежде взгляд на мир, не просто внутреннее переживание своего обновления, - нет, появилось нечто действительно принципиально новое. В шестнадцатой главе Евангелия от Иоанна Иисус говорит: «Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставляю мир и иду к Отцу» (Ин 16.28). И далее:

«Я победил мир» (Ин 16.33). Здесь говорит надмирное сознание, причем не так, как говорил бы человек, открывший нравственную или религиозную истину.

«Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф 6.12). Так сказано у Матфея; Марк продолжает ту же мысль дальше: «И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши» (Мк 11.25). А Матфей непосредственно вслед за молитвой Господней говорит: «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших» (Мф 6.14-15).

Таким образом, прощение наших грехов Богом теснейшим образом связано с тем, согласны ли мы прощать другому человеку причиненную нам обиду. Впоследствии та же мысль получает дальнейшее развитие. После слов Иисуса о братском наставлении на истинный путь сказано: «Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз» (Мф 18.21-22). Прощение должно быть не чем-то случайным, но неотъемлемой частью существования, оно должно стать постоянным настроем одного человека по отношению к другому.

Чтобы объяснить Своим слушателям, что речь здесь идет о самом важном и что лицо человека перед Богом определяется тем, как он относится к другому, провинившемуся человеку, Иисус сразу же рассказывает о царе, собирающем долги: этот царь велит проверить записи, находит у одного из слуг огромную недоимку и приказывает взять в залог его имущество, и семью, и его самого для покрытия долга. Тот просит пощады, и его государь, будучи великодушен, прощает ему долг. Но едва успев уйти, слуга встречает товарища, задолжавшего ему намного меньшую сумму. Он тут же набрасывается на него, не принимает во внимание ни извинений, ни просьб и передает его долговому правосудию, которое в древности было ужасающе жестоко. Царь узнает о случившемся, приходит в сильный гнев при виде такой бесчувственности и приказывает подвергнуть этого человека тому самому наказанию, на которое тот обрек своего должника. Вывод же гласит: «Так и Отец Мой небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его» (Мф 18. 35).

Если здесь речь идет о случае, когда тот, кто поступил с нами несправедливо, признает это и хочет загладить свою вину, то ранее в той же главе говорится о человеке, который не сознает своей вины или не хочет в ней сознаться. О таком человеке, говорит Иисус, ты должен позаботиться. Нанесенная тебе обида не должна породить в тебе злопамятство и чувство собственного превосходства. Ты должен сделать все возможное, чтобы другой осознал свою вину и попытался исправить положение. Это будет нелегко. Если ты подойдешь к нему как человек, стоящий нравственно выше его и милостиво к нему снисходящий, как классный наставник или проповедник, отстаивающий к тому же свои права, если есть в тебе эта «фарисейская закваска» (Мф 16.6), то другой не почувствует ничего, кроме твоего высокомерия. Его сопротивление твоему требованию подкрепится и прикроется той обидой, которую ты ему действительно наносишь своим отношением, и конец будет хуже начала (Мф 12. 45). Поэтому, если ты хочешь осуществить то, чего требует Христос, ты должен сначала преодолеть реакцию собственного сердца на причиненную обиду -раздражение, желание быть правым - и стать подлинно свободным. Ты должен простить до глубины души и обратиться к подлинному «я» другого человека, тому «я», которое подавляется его мятежным сердцем, - тогда ты создашь предпосылки для того, чтобы он прислушался к тебе. Если ты так поступишь, то принесешь ему освобождение и снова обретешь своего брата (Мф 18.15).

Таково великое учение Иисуса о прощении, настойчиво Им повторяемое и являющееся неотъемлемой частью Его учения о жизни. Чтобы понять его действительную сущность, углубимся в него постепенно и так дойдем до самого его ядра.

Что должен человек преодолеть в себе самом, чтобы действительно простить?

На низшей ступени, в сфере животного существования, - чувство, что имеешь дело с врагом. Оно есть и у животных. Оно распространяется до тех пределов, которых достигает уязвимость жизни. Живые существа устроены таким образом, что сохранность одного - угроза для другого. Так же обстоит дело с человеком, которого грех глубоко втянул в это состояние борьбы за существование. Другой, причинивший мне вред или отнявший у меня нечто ценное, - мой враг... Против него подымаются исконные чувства недоверия, страха, отталкивания. Я стараюсь защититься от него. Мне легче защищаться, если я сохраню чувство, что он опасен, если мой инстинкт не будет доверять ему и я все время буду готов нанести удар...

А прощение означает, что я отказываюсь от защитной реакции, от естественной ненависти, которая кажется мне такой оправданной и позволяет чувствовать себя в безопасности... Для этого я должен преодолеть страх и рискнуть остаться беззащитным, зная, что самое главное во мне неуязвимо для врага. Это, конечно, не означает, что я должен предаваться иллюзиям относительно опасности, которую представляет собой тот, кто хочет мне зла, и само собой разумеется, что я должен делать все, что нужно, для защиты, быть бдительным и решительным. Речь идет здесь об ином, более глубоком, - о прощении. А оно предполагает мужество, возникающее из глубинного чувства защищенности, - и чаще всего это чувство оправдывается успехом, потому что истинно прощающий сильнее боящегося и ненавидящего.

Жажда мести более свойственна человеку, чем животному. Она - ответ на опасность, не для жизни, но для власти или чести. Если другой человек мог меня как-то задеть, то это показывает, что он был сильнее меня. Если бы я был таким, каким должен был бы быть, то он не позволил бы себе этого. Влечение к мести есть стремление восстановить свое самолюбие путем унижения врага. Если другой будет унижен, то я возвышусь в сравнении с ним... Прощение означает отказ от этого, следовательно, оно предполагает, что мое самосознание поднимается выше неприкосновенной внутренней чести. И успех опять-таки подтверждает, что так я лучше оберегаю свою честь, в частности и в глазах других, потому что такая свобода лишает оскорбление его смысла и духовно обезоруживает врага.

Еще ближе к духовной области такое чувство, как потребность в справедливости. Справедливость - это тот порядок, который устанавливает правильные соотношения не вещей и сил, а личностей. Если личность получает то, на что она по сути своей имеет право, если личности во всей их полноте вполне оцениваются по достоинству и занимают соответствующее место, - это и есть справедливость. Когда другой человек поступает со мной несправедливо, этот порядок нарушается, притом там, где это более всего затрагивает меня, - во мне самом. Против этого восстает мое чувство.

Благовествование Иисуса есть благовествование спасения. Он возвещает любовь Отца и пришествие Царства. Он призывает людей к миру и единению в святой воле. Тем не менее Его слово ведет вначале не к единству, а к разделению. Чем в большей мере человек становится христианином, тем сильнее его существование отличается от существования других, тех, которые не желают стать христианами или не хотят ими быть в какой-то области. Это иное существование начинает воздействовать на связи человека с его ближайшим окружением, ибо человек становится христианином не из естественного предрасположения и не в силу исторического развития, но вследствие своего глубочайшего внутреннего решения. Один принимает его, другой нет. Поэтому разделение может произойти в одном и том же доме, между одним человеком и всеми остальными. В этом случае человек должен поставить Иисуса выше всех других, хотя бы и наиболее тесно с ним связанных: выше отца и матери, сына и дочери, друга и подруги. Это затрагивает жизнь, и потому возникает искушение сохранить живые связи и пожертвовать Христом.

Но Иисус предупреждает: если ты держишься за эту «жизнь» и ради нее отказываешься от Меня, то теряешь свою собственную жизнь. Если же ты оторвешься от всего этого ради Меня, то найдешь самого себя в самом главном - в том, что превыше всех мирсй вых мерок.

Конечно, это трудно. Это - «крест». Здесь мы прикасаемся к самой тяжкой тайне христианского бытия. Христианство и крест нераздельны. С тех пор, как Христос вынужден был встать на путь, ведущий к кресту, крест стоит на пути каждого, кто хочет быть христианином, - притом каждому предназначен «свой» крест. Естество восстает против этого. Оно желает «сохраниться». Не хочет пройти через это. Но Иисус говорит, что это - основной закон христианства: кто держится за себя, за свою жизнь, за свою душу, тот потеряет их. Кто отдается кресту, воздвигнутому здесь, специально для него, тот найдет их - и никогда уже больше не потеряет, найдет как свое вечное «я», причастное Христу.

Во время последнего путешествия в Иерусалим, непосредственно перед преображением, та же мысль появляется опять, и в еще более отчетливой форме. «Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо, кто хочет душу (жизнь) свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее. Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с ангелами Своими: и тогда воздает каждому по делам его» (Мф 16.24-27).

Та же самая мысль: человек должен взять свой крест, отвергнуть себя, отдать свою жизнь за Христа, чтобы приобрести ее как подлинно свою; но здесь это сказано определеннее и проникает глубже. Водораздел проходит не между одним и другим человеком, но между человеком, готовым принять веру, и всем остальным миром. Между мной и миром. Между мною и мною же самим. Таково великое учение о самоотдаче и самопреодолении. Мы приближаемся сейчас к Страстям Господним. Поэтому нам пора пристальнее всмотреться в глубочайшую и труднейшую тайну христианства.

Но как нам начать, чтобы не слишком быстро появилось чувство, что мы уже знаем, в чем дело, а чтобы поучиться у самой действительности?.. Когда мы думаем о своих друзьях и знакомых, о людях, с которыми мы встречаемся в повседневной жизни, на страницах газет и в стихах, или о тех, образы которых возникают из близкого и далекого прошлого, - у нас всегда появляется чувство, что они ищут. Все время человеческое сердце испытывает тревогу, вглядывается во все, что его окружает, хватается и цепляется за что-то - в вожделениях чувственного инстинкта, в стремлении к истине и справедливости, в тоске по ясному образу своего существования, в потребности общения, в поисках помощи, в борьбе за добро. Мы видим, что оно повсюду встречается с огромным количеством ценностей, различных по уровню и качеству. Все время мы видим людей перед выбором: отдать ли низшее за более высокое - или предать высокое ради более низкого, но заманчивого. Это лучшее, что есть у человека, -томление по высшему, жажда благородного и готовность к жертве ради него... Для чего же пришел Иисус? Чтобы в иерархии ценностей указать на еще одну, более высокую, новую истину, превосходящую уже известные; на благородное поведение, более совершенное, чем возникавшее до сих пор в человеческом сердце; на более справедливый порядок для правильной оценки человеческого существования? Нет, Он пришел, чтобы помочь нам осознать, что все: высокое и низкое, важное и второстепенное, целое и его части, от тела до духа, от импульса до прекрасного человеческого творчества, - все это в конечном смысле пало. Этим не отрицается ценность отдельных достижений. То, что хорошо, остается хорошим, и благородные порывы всегда останутся благородными. Однако все человеческое существование оторвалось от Бога.

И Христос пришел не для того, чтобы таким образом обновить нечто исключительное, чтобы открыть более высокие возможности, а для того, чтобы открыть людям глаза на то, что есть мир и существование как целое, чтобы дать им точку опоры, с которой они, даже вопреки самим себе, смогут все начать снова. «Новое» не с точки зрения творческой внутренней сущности или с точки зрения новой, еще не принятой во внимание, области существования, а от Бога. Это подобно кораблю, тому мощному судну, которое образует небольшой мир: аппараты и приспособления, различные функции и обязанности, хорошие люди, сомнительные, плохие — и с ними все, что создает жизнь: силы сердца и духа, напряжение, борьба. И вот некто приходит и говорит: то, что каждый из вас делает, важно, и вы правы, что все хотите усовершенствовать. Но теперь я хочу вам помочь: не тем, чтобы менять что-либо в этом корабле, но так, чтобы все увидели, что корабль взял плохой курс и рискует потонуть... Таково положение вещей.

Христос не входит в категорию философов, учащих лучшей философии; моралистов, возвещающих более чистую нравственность, или религиозных натур, ведущих к более глубокому познанию тайны бытия.